Мельдяшова Е. Н. 
Дальневосточный государственный гуманитарный университет,
Филологический факультет, 4 курс

ОСОБЕННОСТИ ПРОЗЫ АП. ГРИГОРЬЕВА

Аполлон Григорьев является русским поэтом, литературным и театральным критиком, переводчиком, прозаиком. Еще в 1915 году А.А. Блок в статье «Судьба Аполлона Григорьева» отмечал, что «Из сочинений его издана весьма малая часть <…>. О Григорьеве не написано ни одной обстоятельной книги» [1;196]. Действительно, если в начале ХХ века и в советскую эпоху интерес к творчеству и личности Ап. Григорьева носил преимущественно фрагментарный характер, то в настоящее время все чаще обращаются к этой фигуре. Неординарность, необычный поэтический и литературно-критический талант Ап. Григорьева сегодня уже не нуждается в доказательстве. Многие исследователи в основном привлекали к изучению литературно-критическое наследие, поэзию Ап. Григорьева. Существуют биография и  воспоминания современников о нем. С.Н. Носов в книге «Аполлон Григорьев: судьба и творчество» отмечает, что «Ап. Григорьев – одна из мятущихся, эксцентрических и как при жизни, так и слишком долгое время посмертно – гонимых фигур в истории русской литературы и мысли прошлого века» [7;3]. Работа Р. Виттакера «Аполлон Григорьев – последний русский романтик» [2] посвящена биографии писателя. В ней исследователь даёт периодизацию жизни и творчества Ап. Григорьева. 
В исследовании же творческого наследия Ап. Григорьева можно выделить две линии. Первая – работы, посвященные литературной и театральной критике. Сюда можно отнести следующие исследования: А. Введенский «Аполлон Григорьев как критик» (1894), Л. Гросман «Ап. Григорьев. Основатель новой критики» (1914), У.А. Гуральник «Ап. Григорьев – критик» (1958), Ф Б.. Егоров и А.Я. Альтшуллер «Ап. Григорьев – театральный критик» (1958), Б.Ф. Егоров «Ап. Григорьев – критик» (1961), А.П. Марчик «Ап. Григорьев – критик» (1968), Н.М Володин «М.Ю. Лермонтов в критике Ап. Григорьева» (1977). Вторая линия – работы о поэзии: В.В. Кудасова «Ап. Григорьев и А. Блок (творческие параллели)» (1977) и др. Проза же Аполлона Григорьева практически не исследована. Как отмечает Б.Ф. Егоров, «Ап. Григорьев почти совершенно не знаком (любителю русской литературы) в качестве прозаика. Между тем он – автор самобытных воспоминаний, страстных исповедальных дневников и писем, романтических рассказов, художественных очерков» [4;338]. Но даже несмотря на этот факт, существуют только небольшие  статьи о прозе Ап. Григорьева, как, например, работа Б.Ф. Егорова «Художественная проза Ап. Григорьева». 
Первое дошедшее до нас прозаическое произведение Григорьев создает вскоре после окончания университета; он назвал его «Листки из рукописи скитающегося софиста». В статье ставится задача анализа особенностей прозы писателя на примере этого произведения. 
Ап. Григорьев воспитывался в романтическую эпоху, которая оказала на него настолько сильное влияние, что уже во время реализма он  все равно считал себя «последним русским романтиком». Именно поэтому в его творчестве можно выделить множество романтических тенденций. Одной из них является автобиографичность. Эта особенность присутствует не только в прозаических произведениях Григорьева. Б.Ф. Егоров утверждает, что «большинство стихотворений поэта – как бы маленькие дневники и исповеди, а циклы стихотворений представляют собой своеобразные сюжетные эпизоды из реальной жизни автора» [4;337]. Автобиографические мотивы, по его мнению, присутствуют даже в критических статьях Григорьева. Эта особенность характерна и для «Листков из рукописи скитающегося софиста». 
Основой сюжета является событие из жизни Григорьева – любовь к Антонине Федоровне Корш. Именно этот факт и образует основную событийную линию в произведении. «Листки из рукописи скитающегося софиста» написаны в жанре дневника и посвящены  истории взаимоотношений автора и Антонины. Помимо автобиографической основы сюжета Григорьев вводит в повествование и реальных лиц из своего окружения: Л.Ф. Корш, С.Г. Корш, Н.И. Крылов, Н.И. Григорьев, и др. Композиция «Листков из рукописи скитающегося софиста» зиждется на последовательном изображении реальных событий из жизни Ап. Григорьева. Но произведение не является точным дневником, который когда-то велся. На это указывает пропуск первых 19 глав (сразу же после заголовка следует цифра «XX»). По мнению Б.Ф. Егорова, «если дневник и велся, то в каком-то черновом варианте» [4;399]. Сама же дневниковая форма также была присуща произведениям эпохи романтизма.
Повествовательная манера «Листков из рукописи скитающегося софиста» тяготеет к фрагментарности. Ап. Григорьев не останавливается на подробном описании действительности. Все события в произведении выстраиваются в хронологически последовательную цепь и даются глазами главного героя, голос которого не отделим от голоса автора. Поэтому повествование носит субъективный характер. В раскрытии характера героя Григорьев опирается на традиции изображения героев в эпоху романтизма.  Его герой наделен способностью к самоанализу. Он смотрит на себя со стороны, критически оценивает свои слова и поступки. Герой задает себе множество вопросов, на которые ищет ответы, как в своем поведении, так и в поведении людей его окружающих: «Я солгал, разумеется,  сказавши,  что заезжал к Кавелину и что он нынче быть никак не может; я не сделал этого - но отчего? Неужели от мелкой ревности? А ведь почти так, если не хуже. Ее вопрос сделал меня глупым на целый вечер... Если я ошибся? если я для нее то же, что Кавелин? Если это страдание, эта  болезнь  внутренняя, которая грызет ее, - не мое создание?.. Но тогда к чему же все наши странные разговоры, в которых недоставало только ясно сказанного слова признания? Суждено ли мне быть обманутым?» [3;83]. В таких размышлениях герой раскрывается, прежде всего, со своей внутренней стороны. В общении же с людьми – с внешней. Для героя характерна раздвоенность сознания. Он сознательно противопоставляет себя окружающему его миру: «чуждый среди этого блестящего мира и зачем-то (уж бог ведает зачем) постоянный и постоянно незаметный член этого мира, я с невольным негодованием смотрю, как к другим подходят целые толпы масок... Богатство – имя!.. Но страшно, когда человек утратит веру в спасение внутреннею силою, когда только богатство, имя - кажутся ему выходом... И грустно подумать, что это чувство плебейской ненависти и зависти – почти общий источник мятежных порывов?..» [3;89]. Софисту кажется, что люди в обществе играют роли. Светский мир, который его окружает, утратил способность жить «внутреннею силою». В окружающем мире господство материальных ценностей. Именно поэтому «нормальным» ему кажется «не общежитие, но отрешенная, мистически-изолированная жизнь самости в себе» [3;87]. Герой находится в поиске идеала, это и является для него смыслом жизни: «жить, но не для того, чтобы жить, а чтоб жизнию стремиться к идеалу, ибо все существует только потолику, поколику существует в идеале, в Слове» [3;87]. Поиск идеала, отрешенность от внешнего мира, отсутствие взаимного чувства у любимой женщины приводят героя к решению уехать в Петербург, а затем в Сибирь. Он надеется найти перемены, но не в себе, а в окружающей его обстановке. Сам герой утверждает, что он «человек законченный», не способный к изменениям: «Изменения,  которые происходят во мне, происходят по непреложным законам моего личного бытия, да и нельзя их даже назвать изменениями: это все формы одного и  того же идеализма. С чего бы я ни начал – я приду всегда к одному: к  глубокой, мучительной потребности верить в идеал и в потустороннее» [3;86].  Душевная напряженность, противоречивость, интенсивная внутренняя жизнь приводит героя к ослаблению интереса к жизни внешней, к скуке: «молод и  стар в одно и то же время, моею теперешнею жизнию я догоняю только жизнь духа, которая ушла уже далеко, далеко. Все что я ни чувствую - я уже все это перечувствовал давно жизнью снов, жизнью воображения. Все это я знаю наизусть – и вот что скучно. Измученный лихорадочною жизнию снов, я приношу в жизнь действительную одно утомление и скуку» [3;83]. Скука для него невыносима, но вместе с тем это не единственное, что угнетает героя: «Скучать оттого, что имеешь что-нибудь, это прилично, по крайней  мере, но скучать и хандрить от чувства ложности своего положения, но знать это, но думать, что другие, что, наконец, эта  женщина знает это, - боже мой – это  невыносимо» [3;85]. Кроме того, в характере героя присутствует эгоистичность: «Я эгоист – да! но я сам  мучусь своим эгоизмом, я бы так хотел быть не эгоистом: что же мне делать, что многое, вместо того чтобы трогать меня, просто только меня мучит, бесит и смешит» [3;87]. Эта позиция героя напоминает романтическую иронию, играя на которой герой может одновременно и терзаться и забавляться тем, что он эгоист. Кроме того, герой горд  «Я хорош только тогда, когда могу примировать, т. е. когда что-нибудь заставит меня примировать... Все это вытекает во мне из одного принципа, из гордости, которую всякая неудача только злобит, но поднять не в силах. В эти минуты я становлюсь подозрителен до невыносимости. Дайте мне счастие – и я буду благороден, добр, человечествен» [3;89].  Еще одна важная особенность в изображении героя - это его двойственность. Именно она привела героя к его физическим, «пространственным» метаниям. Мотив скитальчества выделяется уже и в самом заглавии произведения. Это так же приводит к романтической традиции. Путешественник, скиталец являлся распространенным типом героя в романтическую эпоху, а путевые заметки, фиксирующие его впечатления и размышления, становятся характерным жанром. Мы можем отметить несомненную перекличку заглавия дневника Григорьева с произведениями других авторов: «Путевые очерки» Р. Шатобриана, «Письма путешественника" Ж. Санд, «Путевые картины» Г. Гейне, а также «Фантазии в манере Калло» Гофмана, которые имеют подзаголовок «Листки из дневника странствующего энтузиаста». На наш взгляд именно у Гофмана заимствовал Григорьев заглавие своего первого прозаического произведения «Листки из рукописи скитающегося софиста». Следует так же добавить, что в скитальчестве большую роль сыграла не только романтическая тенденция, но и скитальческая натура самого Григорьева. Герой его, как и он сам лишен привязанности к какому либо одному месту и как следствие легко переезжает. В заглавии Григорьев называет своего героя софистом. И это на наш взгляд не случайно. В некоторых рассуждениях героя можно проследить их нелогичность и противоречивость. С одной стороны герой утверждает, что «только две вещи – гений и богатство могли бы закрыть, сделать сносною уродливость моего характера» [3;85]. Но в тоже время  «страшно, когда человек утратит веру в спасение внутреннею силою, когда только богатство, имя - кажутся ему выходом...» [3;90]. Все отмеченные нами особенности в изображении героя, сближают «Листки из рукописи скитающегося софиста» Ап. Григорьева с «Героем нашего времени» М. Ю. Лермонтова. Печорин тоже склонен к самоанализу. Он исследует свое собственное поведение: «Я иногда себя презираю не оттого ли я презираю и других?.. Я стал не способен к благородным порывам; я боюсь показаться смешным самому себе» [6;304]. У него наблюдается такая же раздвоенность сознания: «Во мне два человека: один живет в полном смысле этого слова, другой мыслит и судит его» [6;315]. Печорину, как и герою Григорьева, стало скучно жить из-за того, что он знает все, что случится с ним наперед: «я истощил и жар души и постоянство воли, необходимое для действительной жизни; я вступил в эту жизнь, пережив ее уже мысленно, и мне стало скучно и гадко, как тому, кто читает дурное подражание давно ему известной книги» [6;333]. Герой Лермонтова так же ищет перемен в своей жизни отправляясь путешествовать. Для него это тоже средство от скуки: «во мне душа испорчена светом, воображение беспокойное, сердце ненасытное; мне все мало: к печали я так же легко привыкаю, как к наслаждению, и жизнь моя становится пустее день ото дня; мне осталось одно средство: путешествовать. По крайней мере, я уверен, что это последнее утешение не скоро истощится, с помощию бурь и дурных дорог» [6;226]. Таким образом, для романа Лермонтова также характерен мотив скитальчества. Печорин, как и герой Григорьева, сознательно противопоставляет себя окружающему миру, воспринимают его как театр, где каждый играет свою роль. Вера в «Fatum» так же сближает этих двух героев. Герой Григорьева утверждает: «Fatum - одно Fatum, которое опутало меня какими-то безысходными сетями, которое с такою страшною постепенностию вело  меня к этому состоянию трагической иронии» [3;84]. Печорин также предавался рассуждениям о вере в судьбу, но точно для себя этого еще не решил: «не знаю наверное, верю ли я теперь предопределению или нет, но в этот я ему твердо верил: доказательство было разительно» [6;334], «хуже смерти ничего не случится – а смерти не минуешь» [6;337].
При  таком сопоставлении героев Григорьева и Лермонтова мы можем отметить некоторое сходство в их поведении, мышлении, взгляде на жизнь и окружающий мир. Рассуждения григорьевского персонажа во многом идентичны печоринским. На основе этого, мы можем выделить еще одну особенность в изображении героя «Листков из рукописи скитающегося софиста» - «цитатность» его мышления и поведения. Лермонтовские традиции видны также и в форме самого произведения Григорьева. В романе «Герой нашего времени» есть часть, которая называется «Журнал Печорина». Журнал - это старинное название дневника. Как мы уже отмечали,  Григорьева также в своем произведении использует форму дневника. Именно этот жанр позволяет обоим авторам раскрыть изнутри своего героя. «История души человеческой, хотя бы самой мелкой души, едва ли не любопытнее и не полезнее истории целого народа, особенно когда она - следствие наблюдений ума зрелого над самим собою и когда она писана без тщеславного желания возбудить участие или удивление» [6;243]. Эти слова М.Ю. Лермонтова как нельзя лучше объясняют выбор им дневниковой формы повествования. Печорин действительно исповедуется в своем журнале. Эти же слова можно отнести и к произведению Григорьева. Его герой также исповедуется на страницах дневника.   Но в отличие от романа М. Ю. Лермонтова, дневнику героя Григорьева не предшествует никаких глав, раскрывающих нам героя с внешней стороны. Нужно также отметить, что Григорьев не дает нам портретной характеристики своего героя. Более того: у героя отсутствует и имя. Остальные же герои в произведении называются в соответствии со своими реальными именами и даются через восприятие главного героя: «Я помню тот прекрасный весенний вечер, когда, возвращаясь из цыганского концерта она вошла к нам во всей полноте девственной прелести, окруженная какою-то ореолою белого, чистого сияния... Я невольно потупил глаза, когда взглянул на нее, – и  она видела это... – и на ее губах прозмеилась  улыбка  женского  торжества...» [3;87].
Важно так же отметить, что связь с М. Ю. Лермонтовым проявляется не только в сходных мотивах и особенностях изображения главного героя. В произведении упоминается стихотворение «Они любили друг друга так долго и нежно». В нем звучит характерная для всего творчества Лермонтова тема непонимания между любимыми людьми, их разобщенности. Герои не могут быть вместе как в реальном мире, так и в загробном:
И смерть пришла: наступило за гробом свиданье...
Но в мире новом друг друга они не узнали [5;103].
Герой Григорьева читает это стихотворение своей возлюбленной. На наш взгляд, такой выбор произведения для признания в любви свидетельствует о том, что чувства героя безнадежны. Он признает невозможность взаимных чувств от любимой и понимает, что вместе они никогда не будут. 
 Для рассматриваемого нами произведения, и для всей последующей прозы характерно смешение стилей: «мне было все гадко и  ненавистно, кроме этой женщины, которую люблю я страстью бешеной собаки» [3;84]. Григорьев так же  использует оксюмороны и контрастные сочетания противоположных понятий: «Руки ваши горячи – а сердце холодно» [3;83]. Таким образом, проанализировав «Листки из рукописи скитающегося софиста» мы можем выделить следующие особенности прозы Ап. Григорьева: автобиографичность, обращение к дневниковому жанру, обращение к романтической традиции при создании образа главного героя, использование лермонтовских мотивов, отказ от интерьерных, пейзажных зарисовки и развернутого описания эпизодов, использование оксюморонов и контрастных сочетаний противоположных понятий. Данные особенности встречаются во всем последующем прозаическом творчестве Ап. Григорьева.   

Список литературы:

1. Блок, А.А. Судьба Аполлона Григорьева // А.А. Блок. Собрание сочинений: в 6 т. Т 4 – М.: Художеств. лит., 1982. – 464с.
2. Виттакер, Р. Последний русский романтик: Ап. Григорьев (1822 – 1864 гг.) / пер. с англ. М.А. Штерешевского. – СПб.: Академический проект, 2000. – 560с.
3. Григорьев, Ап. Воспоминания. – Л.: Наука, 1980. – 440с. 
4. Егоров, Б.Ф. Художественная проза Ап. Григшорьева // Ап. Григорьев. Воспоминания. – Л.: Наука, 1980. – 440с.
5. Лермонтов, М.Ю. Собрание сочинений: в 4 т. Т.1. – М.: Правда, 1986. – 384с.
6. Лермонтов, М.Ю. Собрание сочинений: в 4 т. Т.4. – М.: Правда, 1986. – 464с.
7. Носов, С.Н. Ап. Григорьев. Судьба и творчество. – М.: Советский писатель, 1990. – 192с.